Слово

30 сентября 2012


 

 
 
В начале было Слово,
и в Слове не было смысла,
и в Смысле не было надобности…

 

 

 
Будильник звонил долго и упорно.
– Встаю. Иду, иду… Встаю, встаю… Сейчас… – то ли во сне, то ли вслух бормотал Сергей Николаевич.
Он натянул одеяло на голову и решил, что встанет сразу же, как только прекратится этот жуткий звон. Голос будильника сорвался, пошел волнами, потом закашлялся, сбился и, пару раз болезненно звякнув, затих совсем. Сергей Николаевич не шелохнулся. Он вскочил гораздо позже, когда маленькая стрелка застыла на восьми, а по «Маяку» пропикало семь.
– Проспал!.. – он заметался по комнате в поисках брюк. – Прос­пал, черт её побери!..
Дома никого не оказалось и завтрак разогревать пришлось самому. Яичница вышла безвкусной, чай вчерашним, а кусок шоколада, оставленный, по всей видимости, ему, был кем-то старательно обгрызен. Без сомнения, Мисюськина работа, – думал он, поп­равляя перед зеркалом галстук. – Маленькое чудовище…
Схватив папку и на ходу застегивая пиджак, Сергей Николаевич вылетел из квартиры.
– Проспал-пропал, пропал-проспал и не туда попал… Влип!
Он спешил к трамвайной остановке.
 
 
– Вы что это? – спросил Сухощавый.
– Да ничего, как будто, – удивился Сергей Николаевич. – Присаживайтесь, здесь не занято.
Он подвинулся и Сухощавый, кивнув, уселся рядом. В репро­дукторе прохрипело, двери закрылись. Трамвай тронулся.
– В слове «тополь» у них две буквы «П» и всего одна «О», – со­вершенно не к стати объявил Сухощавый.
Сергей Николаевич сострадательно улыбнулся и попытался отгородиться газетой.
– Хотя, с другой стороны, у нас в слове «кофе» всего одна «Ф», а не две, как у них.
В голосе его звучало такое разочарование, что Сергею Нико­лаевичу стало его жаль.
– Да не волнуйтесь вы так, – сказал он, складывая газету вчетверо и засовывая ее в дипломат, – это всего лишь   слова.
– Слова, – согласился Сухощавый, – но какие!
Он многозначительно поднял указательный палец, и Сергей Николаевич с удивлением заметил, что палец этот оказался вдвое длиннее, чем ему положено было быть от природы.
– Слово, – продолжал Сухощавый, – выражает все божест­венное могущество Отца. Оно вне всяких качеств и Слово это – Сын Божий.
– Но-но-но! – Сергей Николаевич повысил голос. – Вы не боль­но-то! Слово слову рознь!
– Совершенно с вами согласен! – обрадовался Сухощавый, причем так громко, что на них удивленно оглянулись.
– Здесь существует одно очень важное различие, – засипел он, понижая голос до шепота. – Произнесенное Слово несет в себе все, оно может выражаться и изменяться, но Слово произносящее неизменно и вечно, так как заключено в Слове выраженном и рождается непрерывно.
– Да, – согласился Сергей Николаевич, – духовный мир за­ключает в самом себе вечное начало.
А сам подумал: и зачем я разговариваю с этим психом?
– Вот именно! – гаркнул Сухощавый и снова на них обернулись. – Все творение есть произнесенное Слово, в котором слышится Слово Живое и которое есть Сам Бог. Это Слово – душа творения.
– Да-да… – рассеянно поддакивал Сергей Николаевич.
Он вдруг вспомнил, что забыл пробить билет.
– Чего «да-да»? – обиделся Сухощавый. – Пошел ты к чертовой матери!
И он в негодовании покинул купе.
– Забавный малый, – глуповато улыбаясь, пробормотал Сергей Николаевич, обращаясь к мужчине, сидящему за столиком напро­тив. – Не в себе малость.
Он пошарил по карманам, заглянул в папку, но билета так и не обнаружил. Мужик напротив подозрительно пошмыгал носом, словно принюхиваясь к чему-то, утер соплю, но промолчал. Вот наказанье-то, – сокрушался Сергей Николаевич, – а если контролер поймает?..
Не придумав ничего лучше, он вставил в компостер десятируб­ле­вую бумажку, пробил ее и начал проби­раться к выходу. Поезд подъезжал к станции, в тамбуре уже толпились старухи с рюкза­ками, узелками и чем-то вонючим.
– Слово, слово – врать здорово… – напевал Сергей Николаевич, нервно теребя в руке фальшивый билет.
 
 
Но и этим все не закончилось. Получилось так, что он ошибся станцией и слез на целую остановку раньше. А тут еще, как на грех, смеркаться начало. Город кончился, дома остались позади и со всех сторон его обступил лес. Темный, высокий, зловещий. Лес казался живым существом. Существом грозным и чем-то не­до­вольным.
– Раненый зверь, раненый зверь…– повторял Сергей Никола­евич, закрывая голову папкой.
Очень скоро дорога зашла в тупик. Она просто-напросто упе­рлась в неприступную стену   тополей, и свернуть с нее было некуда. Потоптавшись на месте и неизвестно кому отвесив нелепый поклон, Сергей Николаевич развернулся и зашагал обратно. А лес продолжал шуметь.
– Раненый зверь, раненый зверь… – бормотал Сергей Нико­лаевич, стараясь глядеть только себе под ноги, – он мстит, раненый зверь…
– Как комар! – крикнул кто-то из чащи.
Сергея Николаевича охватила жуть. Он понял, что в лесу этом обитает Зло. Да, а слов там нет совершенно. Словно отвечая на его мысли, лес зашумел еще сильнее. Небо совсем заволокло тучами, и со всех сторон стали сбегаться Тени.
А я вот что сделаю, – решил Сергей Николаевич, – пойду-ка я своей дорогой и не буду ни на что обращать внимания. Он спустился в подземный переход и, перебежав по нему на другую сторону улицы, оказался в безопасности.
– Словом убить можно, словом напугать можно, словом и излечить можно! – констатировал он, ставя свой дипломат на землю и усаживаясь на него верхом.
– Это верно, – отозвался проходящий мимо молодой человек. – А вот вы бы лучше сказали, который у нас теперь час.
– Пять минут.
– Это метафора?
– Нет, аллегория.
– Ну и на здоровье! – и молодой человек потопал дальше.
На кого же он похож? – думал Сергей Николаевич. – Кого же он мне напомнил?..
– Мат сплошной и все не по существу, – воскликнули справа.
– Да сами вы дурак! – обиделся Сергей Николаевич и, взяв папку под мышку, направился в сторону Центральной площади.
Тоже мне, умник выискался, – рассуждал он, брезгливо обходя наваленные на тротуаре груды пожелтевших, невероятно истре­панных книг. – И вовсе интеллект зависит не от словарного запаса. От умения мыслить, вот от чего он зависит! Да-да, потому-то эти болтуны ничего и не могут: они болтают, больше чем го­ворят; свистят, больше чем дышат.
– А сами-то вы, Степан Данилыч? – с укоризной проскрипели справа.
Сергей Николаевич обернулся и увидел, что рядом с ним идет Су­хощавый.
– Во-первых, я не Степан Данилович, а во вторых…
– Это не важно, – перебил Сухощавый. – Вы ведь поняли, что я обращаюсь именно к вам.
– Да, но только потому, что больше здесь никого нет.
– А я? – обиделся Сухощавый.
– Вы? Ну не с самим же собой вы говорили.
– Нет, с вами и говорил.
– А почему же тогда называли меня каким-то Степаном Да­ни­ловичем?
– Да какая вам разница?! – Сухощавый остановился и досадливо топнул ногой. – Люди свои, сочтемся. Вы меня поняли, я вас понял, чего вам еще надо?
И тут Сергея Николаевича осенило. Он попросил Сухощавого постоять здесь минутку и никуда не уходить, а сам помчался в га­стро­ном.
– Хлеб у вас есть? – спросил он продавщицу, и уточнил, – Единый.
– Нет, Единого нету, – очень холодно и даже хамски.
– А что есть?
– А чего вам надо-то? – с усмешечкой.
– Еды надо.
– Нет, – удивленно, – еды нет…
Расплатившись, Сергей Николаевич вышел из магазина черным ходом. «Жуд» – вот какое   слово занимало его теперь. Кто это, или что это? Жадный еврей или неядовитая змея? А какого оно цвета (…желтого!..) и как ассоциируется с «пенопластом»? Впро­чем…
И тут прогремел гром.
 
 
Когда Сергей Николаевич открыл глаза, трамвай стоял на све­тофоре. Сухощавый по-прежнему сидел рядом, но вид у него был такой, словно он воды в рот набрал. Сергей Николаевич зевнул и достал из папки рукопись.
«Аппельпост» – гласила первая страница и Сергею Николаевичу представились апельсины. Даль­ше больше: «Швах», «Шемамфораш», «Хворапха» и какая-то «Рюха». В голове от всей этой мерзости зашумело. Сергей Николаевич захлопнул папку, искоса взглянул на Сухощавого и ког­­да трамвай остановился, поспешил сойти. Ни в какую редакцию он уже не собирался. Ему хотелось только одного – поскорее найти первую попавшуюся помойку и выбросить проклятую папку вместе с этим несчастным аппельпостом к чертовой матери.
– Зачем же так? – удивились справа. – Вы лучше мне ее подарите.
Конечно же, это был Сухощавый.
– Вам? – спросил Сергей Николаевич, пряча папку за спину. – А что вы с ней, интересно, будете делать?
– Как что? Я буду ее разгадывать!
– Разгадывать?
– Да, разгадывать. Слова, которые лежат в ней, очень нуждаются в том, чтобы их разгадали.
Сухощавый облизнулся.
– Поймите, любое Слово должно нести в себе какой-нибудь смысл. Оно было у Бога, и Оно было Бог. Если смысла нет, Слово перестает быть Словом (да даже просто словом), и может наделать немало бед. Я занимаюсь тем, что ищу смысл в тех словах, в которых дру­гие найти его уже давно отчаялись.
Сергей Николаевич выпятил нижнюю губу и сказал: «пф-ф».
– Прошу вас, – Сухощавый молитвенно сложил руки, – отдайте мне папку.
– Черт с вами, – Сергей Николаевич высокомерно швырнул папку на землю, – за­бирайте.
Сухощавый упал на колени, схватил папку и, раскрыв ее, жадно принялся перелистывать страницы.
Господи, – подумал Сергей Нико­лаевич, – да он набросился на нее, словно дикий изго­лодавшийся зверь на кусок говядины. Нет, это очень опасный тип (…совсем не как комар…), с ним надо держать ухо востро. И тихонько, на цыпочках, чтобы Сухощавый ничего не заметил, Сергей Николаевич стал отступать.
– Шемамфораш… Швах… Шемамфораш… – шипел Сухоща­вый над папкой.
Спасло слово «зуд»: Сергей Николаевич со всех ног бросился наутек.
Он несся, не чуя под собой ног и ничего не замечая вокруг. Несся, словно был большой осой, несся, подпрыгивая на кочках как надувной резиновый шарик. Перед глазами у него стояла жуткая картинка: Сухощавый, раздувающийся и увеличивающийся в размерах от разгаданных им слов. Уже далеко позади осталась трамвайная остановка, уже скрылся из виду парк, а Сергей Николаевич все несся и несся, все подпрыгивал и подскакивал, все жужжал и жужжал…
Остановился он только тогда, когда вылетел на Центральную площадь и путь ему преградил сердитый милиционер.
– Куда пр-решь? – прорычал он и Сергей Николаевич остано­вился.
А на площади толпился народ. Много-много народу. Пестрая тол­па обступила фонтан, в котором что-то плескалось и плюхалось, время от времени оглашая окрестности диким ревом.
– Ом!! Ом!! Ом!! Ом!.. – орал обезумевший народ.
Сергей Николаевич поежился.
– Чего это они? – спросил он у милиционера. – Митингуют?
– Не знаю, – чистосердечно признался страж. – Кажется, был такой электрик. Омом звали.
– Немец?
– Не уверен. Может индус?..
– И, стало быть, это они его славят?
– Да кто ж их разберет, убогих?!
– Словарь надо купить, вот что… – пискнул Сергей Николаевич, поскользнулся и упал с моста вниз, прямо на трамвайные рельсы.
 
 
Он вскочил, с ужасом посмотрев на часы. Маленькая стрелка показывала восемь.
– Проспал!.. – он заметался по комнате в поисках брюк. – Прос­пал, черт ее побери!..
Дома никого не было. Кое-как перекусив и не успев даже толком побриться, Сергей Николаевич схватил папку с рукописью и, на ходу застегивая пиджак, выскочил из квартиры.
В трамвае к нему подошел человек. Сухощавый, невысокого роста.
– Вы что это? – спросил незнакомец.
– Да ничего, как будто, – удивился Сергей Николаевич. – При­саживайтесь, здесь не занято.

– Poplar, – сказал Сухощавый. – Poplar, это слово…

 

 

15 апреля 1995 г.

 


 

 

Комментарии (0)
Список пуст
Написать комментарий
Обновить картинку
Загрузка...