Форма

18 декабря 2012



 

 

 

 

 

Культура – это лишь тонень­кая яблочная кожура над рас­ка­ленным хаосом.

Злая Мудрость  

 

 

 

 

День незаметно сменился вечером. В комнате потемнело, пред­меты и мебель стали туманными и расплывчатыми. Словно из чер­ного бархата. Долго разгорался, собираясь с силами, а затем вдруг ос­­лепительно вспыхнул кособокий уличный фонарь, навылет про­ст­реливая белым меловым светом всю квартиру от окна до окна. Порошков дернулся, будто его ударило электрическим током, на­тянул одеяло на голову, но с кресла своего не слез. Так и сидел большим бесформенным кулем.

 «…колесо, колесо, колесо, – неслось откуда-то сверху, моно­тонно и заунывно, – колесо, колесо, колесо…»

– Колесо, – всхлипнул Порошков и высунув из-под одеяла нос, тоскливо посмотрел в окно.

Со всех сторон его обступали бетонные коробки, собранные из заранее готовых блоков, очевидно второпях  и очевидно как попало. Ги­гантским фаллосом возвышалась над домами темная заводская труба, а прямо над трубой, словно намереваясь упасть в ее жерло, застыл молодой, едва народившийся месяц-самоубийца. Он, да яр­кая искрящаяся звездочка на фоне меднокупоросового неба – вот и все украшения этого вечера. Новогоднего вечера!

 «…колесо, колесо, колесо…» – бубнили этажом выше.

Порошков тяжело вздохнул. Какое уж тут, братцы мои, колесо? – отчетливо слышалось в этом вздохе. – Новый год на дворе.

Он окончательно вылез из-под одеяла наружу, спихнул его на пол, прошелся по нему злорадно и, раздувая щеки, поплыл на кухню. Долго гремел кастрюлями, затем вздохнул еще раз и, открыв кран с холодной водой, засунул под него голову. Звуки несмол­кающего «колеса» проникали даже сюда. Каждая капля, каждая молекула воды, разбивавшаяся о порошковскую голову, твердила это проклятое «колесо» на свой лад. В отчаянии Порошков взвыл.

– Ну сколько же можно, сколько можно?! До чего примитивно, неужели нельзя иначе? Ведь так любую идею можно довести до абсурда, ведь так можно утратить самое главное! Бездарное оригинальничание, дешевый пафос!!.

Всё! – решил он, выговорившись, – больше в этой кварти­ре ловить нечего. И тихонечко  притворив за собой дверь, прямо с мокрой головой выскочил в подъезд, а оттуда на улицу.

Вечер незаметно сменился ночью.

 

 

Он ударил по мусорному баку, и из него выскочила кошка. Он ударил еще раз, но никто больше не выскочил. Тогда он пошел даль­ше и очень скоро наткнулся на одинокого прохожего. Прохожий ви­сел, перекинувшись через перила продуктового магазина, и бле­вал. Рядом с ним стояла ополовиненная бутылка коньяку и валялась меховая шапка.

– Вам плохо? – осведомился Порошков, мягко тронув Прохожего за выступающую сверху часть. – Позвать на помощь?

В голосе его звучала тоска.

Прохожий перестал блевать, на некоторое время замер, а затем вдруг стал мерно раскачиваться, подергивая всеми членами и мало-помалу сползая наземь.

– Дым коромыслом, аж глаза жжет, – угрюмо буркнул он, вы­ти­рая рот кулаком.

И уже более миролюбиво, растягивая рот до ушей, добавил:

– Разморило малость. На свежем-то воздухе.

– Да, – согласился Порошков, – воздух сегодня свеж.

– Выпьем? – предложил Прохожий.

– Выпьем, – согласился Порошков. – Новый год, как-никак.

Выпили.

Прохожий уселся в свою шапку, Порошков примостился на кор­точках рядом. Садиться задницей в снег ему не хотелось.

– Худо мне, – пожаловался он. – У всех праздник как праздник, а я вот тоскую. Утратил былую сноровку, не в форме я нынче.

– По те заметно, – клацнул зубами Прохожий, – а мя жена выперла. Пришел к ней, как человек к человеку, а она…

Он махнул рукой.

Выпили еще. Порошков немного взбодрился. Мерзкая тоскливая жаба, сидевшая у него внутри, размякла и стала смотреть на мир куда более снисходительно. Мир обретал краски. Засверкала раз­ноцветными огнями елка в сквере напротив, небо расцвело вспыш­ками новогодних ракет. Мимо прошла старушка, закутанная с ног до головы в шерстяной пуховый платок. Лица ее не было видно, эдакий кокон в валенках. Старушка катила обруч.

– Женский пол, – сокрушался Прохожий, – никакой логики! Я к ней по-доброму, а она…

Он снова махнул рукой и поморщился.

Выпили за женский пол. Порошков вдруг понял, что этот день самый лучший из всех дней его жизни. Ему захотелось петь.

– Крахмал, – проскрипел над самым ухом Прохожий.

– Что? – не понял Порошков.

– Крахмал, – Прохожий ткнул указательным пальцем в небо. – Манна небесная.

– А-а… – Порошков понял.

Падал пушистый снег. Жирные белые хлопья кружились в свете уличных фонарей и даже как будто негромко пожужживали. Впрочем, возможно, пожужживали не они. Возможно, жужжали дети, кружившиеся по двору в снежных вихрях и ловившие сне­жин­­ки ртом.

– Все «ж-ж», да «ж-ж-ж». Давай и за нас выпьем.

– Давай, – кивнул Порошков.

Он страшно заволновался, потянулся к бутылке и принял ее дро­жащей рукой из твердых и уверенных рук Прохожего. Не сохранив равновесия, он уселся-таки в снег.

– Что это? – спросил он плаксиво.

На бутылке значилось: «КОЛЕСО № 7», а сверху скалили зубы три безобразных звезды.

– Откуда это у вас?

– Известно откуда, из магазина, – рассмеялся Прохожий. – Не самосад!

– А что внутри?

– Пойло внутри! – Прохожий начинал злиться.

Порошков растерялся.

– В такой красивой бутылке? – с трудом выдавил он.

– То-то и оно. Ведь, казалось бы, зелье. Во что ты его ни налей, все одно зелье. Отр-рава! А вот по красивым пузырькам  рОзлили, этикетку рельефную наклеИли и совсем другое дело. Так бы я ее и даром не взял, а в эндаком вот  костюмчике целый полтинник не жал­ко выложить. И вкуснее кажется, и за ушами трещит.

– Ах, форма! Так значит, все дело в форме?! – Порошков рас­сви­репел. – Колесо номер семь, да?!.

– Глупый ты. И чего я здесь с тобой сижу?

Прохожий поднялся, отодрал от (…неразборчиво…) свою шапку, ко­торая уже успела пристыть, и, не отряхивая, нахлобучив ее на голову, зашагал прочь.

– Ну и катись отсюда! – проорал ему вслед Порошков.

И уже для себя, как бы успокаивая, добавил:

– Для дураков всегда главное форма.

Зубы у него застучали. Он вдруг вспомнил, что выскочил на ули­цу с мокрой головой и без шапки. С ужасом прикоснулся он тон­кими пальцами к своей голове и обнаружил, что голова заледенела. Хрупкие сосульки, позванивая, свисали с ушей, а на самом верху головы было совсем худо. Заорав не своим голосом, Порошков по­пы­тался встать, но встать не смог. Тогда он понял, что примерз к зем­ле и заорал громче. Со всех сторон к нему начал сбегаться народ.

 

 

Заскочив в подъезд, Порошков постучал, но дверь ему никто не отпер. Он разбежался, постучал сильнее, и дверь слетела с петель. В комнате заседали. Большие и маленькие люди разместились вокруг стола. На столе находилось: а) вилки, б) чашки, в) много постороннего хлама. Среди прочего Порошков заметил ножницы, корку хлеба в форме буквы «С» и дюжину гнутых гвоздей.

Собравшиеся спорили.

Опасаясь за свой внешний вид, Порошков поспешил присесть сбо­ку.

– Итак, – возвестил седовласый священник, – они утверждают, что Сиддхартха был нашим Господом.

– Чушь! Чушь!! – завопили одни, и их было больше.

– Нет, не чушь! Не чушь!! – визжали другие, но они находились в явном меньшинстве.

– Тихо! – священник треснул по столу кулаком. – Сказано вам: не орать. Чего разорались? Единственный истинный Бог, это Иешуа. Третьего не дано!

– Но це ж визмутительно! – подал голос маленький лысый ста­ричок, в прошлом, по всей видимости, горячий поклонник Митры.

– Если Бог – Иисус, причем Бог единственный, то кто ж в таком случае Вишну, кто Брахма и Шива?

– Миф! – осклабился седовласый.

– Это Пушкин миф, а Кришна – Бог! – огрызнулся старик. – Он (...Ахура-Мазда...) есть великая экспансия. Он есть Параматма, локализованный аспект, заключенный в сердце каждого. Иешуа мертв! Вы собственноручно убили его и насмеялись над ним. И до сих пор насмехаетесь.

– Тихо ты, шудра! – инициативу перехватил некто смуглый. – Сиди и не воняй, экспансия лысая. У-уу, неверные! Аллах – Бог, о чем речи-то? Ведь сказано в Коране: «у Аллаха прекрасные имена; зовите Его по ним и оставьте тех, которые раскольничают о Его именах. Будет им воздано за то, что они делают!..».

Поднялся гвалт.

– Обра! Элла! Шамаш!!. – понеслось со всех сторон.

Но тут произошло нечто. Нечто влезло на стол в форме со­вер­шенно пьяного человека и, ударяя себя в грудь, заявило:

– Я – Бог!

В комнате повисла тишина.

Все присутствующие вдруг как-то сникли, а иные даже заби­лись под стол. Некоторое время тишина ви­села неподвижно, затем взмахнула крылами, заметалась и выпорхнула в окно, напуганная чьим-то вопросом по существу:

– Где написано?

– Здесь написано!

И некто, влезший на стол, указал грязным пальцем на стену. Медленно повернулись головы собравшихся в указанном направ­лении. Прямо на обоях, под непрестанно цокающими часами с тре­угольным маятником, жирным черным фломастером было выведено: ВАСЯ, ТЫ – БОГ!

И подпись: МУСЯ.

Поднялась суматоха. Самозванца стащили со стола, бросили на пол и начали бить. Били, надо заметить, нещадно. Ничто так не сплачивает людей, как совместная оргия.

– Братия, братия, – взывал взгромоздившийся на подоконник Порошков, – ну о чем вы здесь спорите? Ведь это все вздор.

– Не вздор! Не вздор! – приговаривал лысый поклонник Митры-Вишну, ударяя избиваемого тяжелым медным половником по зубам.

– Вы не там ищите Бога!! – взвизгнул Порошков, и в комнате наступил порядок. – Аллах, Христос, Будда… Все это не то!

Собравшиеся устремили на него горящие взоры. Порошков поежился, предчувствуя недоброе, но отступать было поздно.

– Каждый из вас и прав, и не прав. Это же элементарная диалек­тика. Вы стали жертвой своих образов, жертвой ненаучной аб­стракции. Ну где, где ваш разум?! Увлеченные внешней формой, вы утратили сущность  Господа. (...Иегова!..) Вы забыли Бога живого, единого и истинного. Вы отстаиваете каждый свое пред­ставление о Нем, отрицая тем самым Его объективное бытие. Форма! Форма ввела вас в обман. Внешняя форма!

Тут Порошков полетел вверх тормашками, и все увидели его порванный зад. На гребне всеобщего негодования, Порошков был вынесен вон.

Ну что ж, – смиренно пожал он плечами, – значит, не судьба. Могло быть и хуже. Могли и глаз выколоть.

 

 

У подъезда его уже поджидала упряжка.

– Домой! – скомандовал Порошков, усаживаясь в сани и закуты­ваясь в тулуп.

Похолодало. Успевшую оттаять голову, вновь начало прихва­тывать. Порошков затрясся. Призрак смерти предстал перед ним в форме метрдотеля. Отогнав видение троекратным крестным знамением, Порошков обратился к Погонщику:

– Мне бы шапочку, – он указал на замерзающую голову. – Мне бы надеть что-нибудь. У вас нет головного убора?

– Нет, – сухо отрезал Погонщик.

Но взглянув на трясущегося в лихорадке пассажира, умилости­вился:

– Шапки у меня нету, а вот ведерко одолжить могу. Я из него собак пою.

– Ведерко? – опешил Порошков и клацнул зубами. – На кой ляд мне ведерко?

Я из него собак пою, – пояснил Погонщик, – а вы… Вы можете на голову надеть. Шапчонка, конечно, не ахти... Но все ж таки!

«Угу, – смекнул Порошков, – а ведь, пожалуй, он прав. Мудры они, эти корифеи…»

Он надел ведро на голову и сразу согрелся. Ведро оказалось с меховым подкладом. Это шлем великого Одина, – успокаивал себя Порошков, – и Один дал мне его поносить. А что? По форме похоже… Правда, по должности мне не полагается, ну да ладно. Кто меня в нем увидит? И достав из бокового кармана трико томик Гарднера, углубился в чтение.

Вот, – с чувством собственного достоинства думал Порошков, пока глаза его скользили по буквам, знакам препинания и пробелам между слов, – в этот поздний час я, наверняка, единственный человек во всей Вселенной, который читает Гарднера. На всем земном шаре нет сейчас никого, кто бы был занят тем же. При желании я мог бы установить с Гарднером телепатический контакт, но делать я этого не стану. Зачем отрывать человека от дел? Да, может, он и умер уже давно, кто его знает?! Порошков поежился. Это значило, что если Гарднер действительно умер, то дух его витает в эту минуту где-то поблизости. Ведь он, Порошков, единственный человек на Земле, который читает сейчас его книгу.

– Гарднер, – негромко позвал Порошков, – ты меня слышишь? Гарднер!..

– Пр-р-р!!. – зарычал Погонщик, и упряжка остановилась.

– Что? – охнул Порошков.

– То! – выдохнул Погонщик. – Вылезай, дальше не повезу.

– Но почему?

– По кочану. Это сани, а не вертящийся столик. Пошел вон, темнота деревенская. Во-о-он!!!

Сойдя с саней, Порошков неуверенно потоптался на месте, за­тем плюнул, разодрал Гарднера надвое и, швырнув его наземь, принялся топтать ногами. В валенках топталось не очень, тогда он разулся и стал топтать босиком.

– Гад! Гад!! Гад!!.

В этот момент за спиной у него послышался топот и чье-то пре­рывистое дыхание. Не помня себя от ужаса, Порошков схватил ва­ленки под мышки и бросился наутек. Кирпичная арка, подворотня. Пустой безжизненный двор, с одиноко торчащей в сугробе елкой и спящим под ней мужиком. Погоня не отставала. Порошков свернул в переулок, но хода не было.

– Тупик! – взвизгнул он и грохнувшись наземь, пополз на брюхе.

Но и это не спасло. Погоня его настигла. Кто-то тяжелый вско­чил на спину и, рыча, принялся подминать его под себя.

– Ой! Ой! Аа-й!! – визжал Порошков.

– Ну чего орешь? – услышал он знакомый голос. – Ведерко-то отдай. За него деньги как-никак плочены.

Порошков поднялся. Перед ним стоял Погонщик и добродушно со­пел. В зубах у него торчала стеариновая свечка. Молча вернул Порошков чужую собственность, и Погонщик исчез восвояси.

– Господи, – Порошков заплакал.

Крупные желтые слезы потекли у него по щекам.

– Кулацкая морда! Частник гребаный! Оставить человека на улице в такой мороз. Одного, без шапки и музыки. О, великий Рама, нет предела человеческой подлости!

Кое-как он обулся, натянул на голову шерстяной носок и спотыкаясь, заковылял к трактиру.

Трактир оказался заперт. Тогда он направился в ресторан, но в ресторан, с носком на голове, его не пустили. Порошкову ничего не оставалось, как вернуться к тому, с чего он начал. Первое – форма всегда вторична; второе – по одежке встречают, провожают совсем иначе; и третье – когда Нафиков облапал засиженный мухами кусочек сыра, Пронин отказался его жрать.

Тут Порошков запнулся о дохлую собаку, и цепь его размыш­лений была прервана.

Собака лежала на спине, широко раскинув конечности, а изо рта у нее торчал одеревеневший язык. Мух вокруг не было, но зато валялось много снежных комочков. Нехороших комочков. С виду мирных, но кто его знает. А собаку Порошков пожалел.

– Бе-едненькая… – всхлипнул он и уже готов был заплакать, но вовремя вспомнил, что мудрые не должны скорбеть ни о живых, ни о мертвых.

А Порошков был мудр (…как кедр мудр и добр как бобр…), и смерти он не боялся. А зря. Оставив собаку, он двинулся навстречу рассвету. Мороз крепчал. Улицы обезлюдели, праздник остался в прошлом. Свершилось! Новый год наступил.

Сердце учащенно вздрагивало, и только тут Порошков понял, что схватил воспаление легких. До дома он добрался в бреду.

 

 

Ночь незаметно сменилась утром.

Бледный свет проникал сквозь покрытое ледяными узорами ок­но и слабо освещал убогое убранство комнаты. Порошков лежал на своем любимом диване и умирал. Голова у него была повязана полотенцем, в ногах теплилась грелка. Это все, что мог он себе позволить. Лекарств и малинового варенья в доме не было. Одиночество навалилось на него и сплющило его в блин.

 «…колесо, колесо, колесо, – доносилось от соседей сверху, – колесо, колесо, колесо…» – словно и не смолкало, и никогда не смолкнет.

Десятая песнь Бхагаватама. Люди строят мыслеформы…

Взгляд Порошкова скользнул по снежному узору. Еловые ветви оп­­лав­лялись и таяли. Открывалась крыша дома напротив, утыканная колючими антеннами, на которых сидели вороны, открывалось бледное чахоточное небо. Над черной заводской тру­бой поднимался столб белого пара, хвост которого, изгибаясь, уносился вдаль.

Теперь над трубой висел колыхающийся малиновый диск – солнце (…обычный желтый карлик класса G…). Отсутствие строгих и четких форм, форм, установленных законами и прави­лами, есть тоже форма. Форма неожиданная и непредсказуемая, дающая радость, свежесть и не сковывающая свободного полета мысли…

Порошков вздохнул и закашлялся. Мало, мало он пожил на свете. Мало увидел, мало узнал. На кухне звенел телефон, но сил подняться с постели уже не было. Порошков умирал. Умирала мечта. Ос­вободить мир от догматов и надуманных правил; освободить мир от стереотипов, глупости и лжи. Не бывать тому! Время вышло.

«…колесо, колесо, колесо…»

Новый год…

Интересно, – думал он, – а имеет ли время форму?..

Комната наполнялась туманом. Белый клубящийся дым застилал все вокруг. Дым от трубы. Взгляд Порошкова перебегал с предмета на предмет. Медленнее, медленнее…

Он поднимался…

Он парил…

Рука скользнула по одеялу, откинулась в сторону и повисла безжизненной плетью. Порошков ушел. На диване остался никому более не нужный футляр.

Шэргетер! Форма пуста…

 

Декабрь 1996 г.

 

 

 

*   *   *

 

 

Комментарии (0)
Список пуст
Написать комментарий
Обновить картинку
Загрузка...